Книга четвертая

1993
Когда постранствуешь...
 
Существует ли театр,
— где знали бы, что такие понятия, как новое и старое, — понятия относительные и меняются беспрерывно;
— где не судили бы об успехе спектакля в зависимости от громкости смеха публики и количества аплодисментов;
— где презирали бы штампы;
— где понимали бы, что спектакль — это тонкая музыка, а не бренчанье на рояле;
— где актриса не скандалила бы с костюмершей, а костюмы были приготовлены в срок;
— где дырку в заднике зашивали бы без дополнительной просьбы;
— где не ругали бы автора, как только он выйдет за дверь, а он бы, в свою очередь, не шептал бы на ухо режиссеру о том, что ему ненавистен такой-то актер;
— где не было бы злых глаз у тех, кто в новом спектакле не занят, а дружба и художественное взаимопонимание продолжались бы вне зависимости от того, участвует ли актер в данной работе или нет;
— где режиссер умел бы хорошо проводить репетицию и являлся бы для всех примером;
— где актеры приходили бы на репетицию не на десять минут позже, а на десять минут раньше;
— где не удовлетворялись бы своим чисто внешним положением в искусстве;
— где не играли бы на публику;
— где было бы уютно в репетиционных помещениях;
— где актеры физически разминались бы перед началом 6 работы и не выглядели бы заспанными или чем-то посторонним расстроенными уже с утра;
— где в постановочной части не говорили бы «нет» прежде, чем что-то обдумать;
— где на собраниях разговаривали бы на творческие темы;
— где в стенгазете не писали бы только о незанятости, а писали о чем-либо другом;
— где бы не сообщали о своей болезни за пятнадцать минут до начала репетиции;
— где бы чувствовали цельность спектакля и заботились о том, чтобы эта цельность сохранялась;
— где бы не сидели на репетициях с напускным равнодушием, дабы не показаться слишком зависимыми;
— где бы в кулуарах не повышали друг на друга голоса;
— где бы подготавливали самостоятельные интересные художественные программы, вместо того чтобы зарабатывать деньги на старом избитом концертном репертуаре;
— где бы хорошо понимали, что такое пошлость, и умели бы ее избегать;
— где бы любили искусство, а не себя в искусстве, как когда-то сказал чудак Станиславский.
Конечно, такой театр есть. Только где он? И как туда проехать?
 
В Хельсинки вся набережная в торговых палатках. Торгуют рыбой. Рыба чаще всего какая-то неведомая, мне неизвестная. Проставлены цены. Висят всякие таблички. На большинстве из них одно слово: «китос». Маленькую рыбу, подумал я, тут называют китом. Смешно. Или, может быть, это продаются части кита или крошечные китенки? На другой день я спросил у актеров, что это за рыба — китос. Оказалось, по-фински «китос» означает «спасибо». Продавцы заранее благодарят покупателей.
 
Меня предупредили: финны медлительны. Думают долго, не сразу поймут, будут подробно расспрашивать и т. п. А у меня за последнее время выработалась привычка — в первый же день репетиции делать основательную часть работы, а потом только наблюдать. Я не стал ничего менять в своих привычках, а финны вовсе не показались мне медлительными. Они очень быстро и точно меня понимали с первого дня и до последнего.
 
Самое хорошее место в городе — набережная Финского залива. Много молодых людей. Девушки похожи друг на друга. Совсем белые волосы, ярко-голубые глаза. Прическа такая, будто голову только что вымыли и не расчесали. Много приезжих южан, кажется, итальянцев или, может быть, с Ближнего Востока. Они с жадным интересом смотрят на светловолосых финок. Многие девушки выходят замуж за южан и покидают Финляндию. Однажды приплыл, говорят, пароход, полный молодых итальянцев. Толпа беловолосых девушек ворвалась на палубы, и танцы были до утра.
 
У меня малюсенькая квартирка внутри огромного театра, похожего на старинный замок. Две крохотные комнатки, кухонька, размером в квадратный метр, и ванная. Здание старинное, но внутри все сделано сверхсовременно. В моей комнате есть большое кожаное вместительное кресло, в котором можно лежать, но поднять его ничего не стоит одним пальцем.
 
Финская мебель, отделка кухни, ванной, пола, потолка — все удивительно. Я это особенно способен оценить, так как в Москве перевожу свою семью на новую квартиру и был занят ремонтом. Здесь, в Финляндии, не стоит рассказывать о наших ремонтных трудностях — не поймут.
 
Со мною том чеховских пьес и рассказов. Здесь я ставлю «Вишневый сад», а по вечерам почему-то разбираю «Дядю Ваню». Астров вначале говорит о своей погубленной жизни. Я примеряюсь, как это может быть сегодня на сцене. Тоскливый ход исключается. Астров, по-моему, должен выйти стремительно, сесть к няньке и бурно начать выяснять правду о себе. У дяди Вани уйма энергии, юмора и большое желание выпутаться.
 
О недавних наших неприятных собраниях на Малой Бронной я здесь почти не вспоминаю...
 

Читать дальше! 

Лица

Летопись

Продолжение театрального романа

© 2015. «Лаборатория Дмитрия Крымова». Все права защищены.
Создание сайта — ICO